Павел I: знаки будущего

Как обычно рассказывают:

Став наконец императором и остерегаясь жить в Зимнем дворце, где ему постоянно мерещились заговоры, склонный к болезненному мистицизму, Павел, согласно преданию, однажды проговорил: «Хочу умереть там, где родился». В 1797 году деревянный Летний дворец, в одной из комнат которого Павел появился на свет,  по его приказу разбирают, и на его месте начинается грандиозное строительство замка, названного Михайловским в честь архангела Михаила, в день поминовения которого (9 марта) замок был заложен.

За несколько дней до гибели Павел будто бы жаловался, что видит кровь, проступающую на стенах спальни. Это приводит его в состояние «животного страха». Он вспомнил, как однажды на балу на короткое время внезапно потерял сознание, а когда очнулся, то все увидели его глаза, полные ужаса, и услышали невнятный шепот: «Неужели меня задушат?»

Ещё через несколько дней Павлу Петровичу приснился сон: некая незримая сверхъестественная сила возносит его кверху. Проснувшись, он заметил, что и Мария Федоровна не спит. Оказывается, и ей приснился тот же самый сон.

9 марта Павел проснулся от мучительного сна. Ему снилось, будто на него надевают слишком узкую одежду, которая его душит.

10-го, после ужина, как рассказывает ещё одна легенда, Павел подошёл к зеркалу, имевшему случайный недостаток. Оно искривляло изображение. «Посмотрите, какое смешное зеркало, — криво усмехнулся император, — я вижу себя в нём с шеей на сторону».

11-го, во время последнего ужина, напряжённое молчание прервалось неожиданным чиханием наследника престола. Рассказывали, что Павел I повернулся к нему и печальным голосом проговорил: «Я желаю, ваше высочество, чтобы желания ваши были исполнены». После этого вдруг стал задумчив, побледнел, встал необычно рано из-за стола и вместо обыкновенных слов прощания сказал: «Чему быть, того не миновать». По другому преданию, на пути из столовой в спальню Павел будто бы сказал кому-то: «На тот свет идтить — не котомки шить». Если верить фольклору, это были последние слова, сказанные императором Павлом I при жизни[1].

На самом деле:

Михайловский, или Инженерный, замок не случайно имеет «статус» самого мистического места в городе. Действительно, не одна и не две легенды повествуют о судьбе его владельца и, в частности, о его предсмертных предчувствиях. Разберемся в этих легендах по порядку.

«Я хочу умереть там, где родился»

Легенда о Павле I, с завидным упорством воспроизводимая во всех путеводителях по «мистическому Петербургу», повествует о предсказании, сделанном этим императором самому себе. Якобы Павел, отдавая приказ о строительстве Михайловского замка, сказал: «На этом месте я родился, здесь хочу и умереть». Фраза эта оказалась для него пророческой.

Авторы многочисленных (и подозрительно похожих друг на друга) сайтов о «загадочном Питере» не утруждают себя указаниями на источник этой легенды. Между тем, источник есть, причем единственный. Источник этот — записки Августа Коцебу, известного писателя, имевшего, впрочем, неоднозначную репутацию. Записки Коцебу были преподнесены императору Александру II сыном писателя, состоявшим на русской службе. Позже они были опубликованы в сборнике «Цареубийство 11 марта 1801 года»[2].

Переводчик и комментатор этих записок А. С. Лобанов-Ростовский отмечал некоторую предвзятость Коцебу, зачастую влиявшую на характер его повествования. Однако у нас, как кажется, нет необходимости давать подробную характеристику Коцебу как мемуаристу: ведь ситуация с разбираемым эпизодом крайне простая.

Ничего мистического

Коцебу пишет следующее: «Известно, с каким пристрастием Павел смотрел на Михайловский замок, воздвигнутый им как бы по волшебному мановению. Очевидно, пристрастие это происходило не от того, что какое-то привидение указало построить этот дворец,—об этой сказке он, может быть, и не знал, а если знал, то допустил ее для того только, чтобы в глазах народа оправдать затраченныя на эту постройку деньги и человеческия силы. Его предпочтение к ней главным образом происходило от чистаго источника, из кроткаго человеческаго чувства, которое за несколько дней до своей смерти он почти пророчески выразил г-же Протасовой в следующих словах: «На этом месте я родился, здесь хочу и умереть»[3].

Коцебу, как правило, тщательно оговаривает те случаи, когда какие-либо слова Павла он слышал лично. В данном отрывке такой оговорки нет, что позволяет предположить, что эта фраза была Коцебу известна в пересказе, причем его информатор нам неизвестен. Это, конечно, несколько снижает достоверность истории. Однако никаких особых причин ставить под сомнение правдивость Коцебу в данном случае нет. Сам Коцебу не придает этому случаю никакого мистического значения. Наоборот, он с недоверием относится к легенде о явлении архангела Михаила, а фразу Павла объясняет вполне естественной привязанностью императора к своему любимому дому. Желание человека, построившего дом, прожить в нем всю жизнь и умереть, выглядит более чем естественно, и если бы земной путь Павла окончился мирно, мы и не вспоминали бы об этой фразе, брошенной мимолётом.

Таким образом, легенду эту можно признать вполне достоверной. Однако ничего мистического в ней нет, и свой статус «пророчества» фраза Павла приобретает только в контексте других преданий, связанных с Михайловским замком и его хозяином.

«Неужели  меня задушат?»

Обморок императора посреди бала – исключительно продукт фантазии нынешних копипастеров.  У этой легенды есть совершенно определенный источник, а именно «Записки» Николая Александровича Саблукова, сделавшего быструю карьеру при Павле, а затем отличившегося во время войны 1812 года. Вот что он пишет: «Император … уже не выезжал, как он это делал прежде, и даже его верховыя прогулки ограничивались так называемым третьим летним садом, куда, кроме самого императора, императрицы и ближайших лиц свиты, никто не допускался. Аллеи этого парка или сада постоянно очищались от снега для зимних прогулок верхом. Во время одной из этих прогулок, около четырех или пяти дней до смерти императора (в это время стояла оттепель), Павел вдруг остановил свою лошадь и, обернувшись к шталмейстеру Муханову, ехавшему рядом с императрицей, сказал сильно взволнованным голосом: «Мне показалось, что я задыхаюсь и у меня не хватает воздуха, чтобы дышать. Я чувствовал, что умираю… Разве они хотят задушить меня?» Муханов отвечал: «Государь, это, вероятно, действие оттепели». Император ничего не ответил, покачал головой и лицо его сделалось очень задумчивым. Он не проронил ни единаго слова до самаго возвращения в замок.

Какое странное предостережение! Какое загадочное предчувствие! Разсказ этот мне сообщил Муханов в тот же вечер, причем прибавил, что он обедал при дворе и что Император был более задумчив, чем обыкновенно, и говорил мало»[4].

Саблуков создавал свои Записки между 1813 и 1848 г., предназначая их исключительно для круга семьи. Они попали в печать (причём, английскую) через два десятка лет после смерти Саблукова. Все издатели подчёркивают высокую достоверность записок. Действительно, читая их, понимаешь, что автор – сухой повествователь, напрочь лишенный воображения и не делающий ни единой попытки оживить свой рассказ или приукрасить описываемые события.

Информатором Саблукова выступает Муханов. Александр Ильич Муханов- представитель старинного рода, ближайший приближённый Марии Фёдоровны, сделавший, как и Саблуков, блестящую карьеру при Павле I. Саблуков и Муханов — близкие друзья, люди преданные императору и пострадавшие после его гибели. Сложно предположить, что они занимались пересказом друг другу недостоверных анекдотов о своём покровителе. Так что рассказ Саблукова можно считать весьма достоверным.

Сон про узкий кафтан

Происхождение этой легенды весьма загадочно. Разумеется, большинство современных авторов, пересказывая ее, не приводят вообще никаких ссылок; но есть ощущение, что все они опираются на хрестоматийный труд фольклориста М.И. Пыляева «Старый Петербург»[5]. Труд Пыляева представляет собой сборник занимательных рассказов из истории города и городского фольклора, приведённых без какого-либо анализа достоверности, а зачастую и указания источников данных. Однако, «засучив рукава» и порывшись в старых журналах, мы смогли обнаружить в одной из статей Русской старины» следующее: «Армфельт передает слова Павла о сне, который ему привиделся накануне дня его смерти: ему снилось, что ему на спину натягивали узкий парчевой кафтан и с таким усилием, что он готов был вспрыгнуть от боли».

Армфельт, о котором идет речь, это ни кто иной, как граф Густав Мориц Армфельт , приближённый шведского короля Густава III. С 1810 года он находился на русской службе в связи с присоединением к России Финляндии, где располагались его поместья, был членом финляндского Сената.

В интересующий нас период (1801 г.) Армфельт был послом Швеции в Австрии, т.е. во время убийства императора Павла в Петербурге он отсутствовал и о событиях мог знать только опосредованно. Но это далеко не самое странное. Дело в том, что мемуары Армфельда – это огромная рукопись; напечатана она лишь фрагментами, большая же его часть разбросана по нескольким архивам в Швеции. Восстановить контекст повествования на сегодняшний день крайне сложно, и по поводу отрывка о кафтане нельзя сказать ничего определенного.  Впрочем, нет ничего невероятного в том, что Армфельд, передавая какие-то слухи или чей-то рассказ, описал сон Павла в своих мемуарах; надежность же информатора Армфельда мы оценить не можем.

Кривое зеркало

У историков принято считать, что если о каком-то событии сообщают два независимых друг от друга источника, то правдоподобность такого сообщения крайне высока. Легенда о кривом зеркале – как раз такой случай.

Во-первых, в мемуарах А.Ф.Ланжерона содержится рассказ о событиях последнего дня государя: «Говорили также, что в самый день смерти Павел, взглянув на себя в зеркало, сказал: «Мне кажется, как будто у меня сегодня лицо кривое!» Этот факт верен, и вот как Кутузов мне разсказывал о нем: «Мы ужинали вместе с императором; нас было 20 человек за столом; он был очень весел и много шутил с моей старшей дочерью, которая в качестве фрейлины присутствовала за ужином и сидела против императора. После ужина он говорил со мною, и пока я отвечал ему несколько слов, он взглянул на себя в зеркало, имевшее недостаток и делавшее лица кривыми. Он посмеялся над этим и сказал мне: «Посмотрите, какое смешное зеркало; я вижу себя в нем с шеей на сторону». Это было за полтора часа до его кончины». (Кутузов не был посвящен в заговор)»[6].

Александр Фёдорович Ланжерон — французский эмигрант,  участвовавший во всех наполеоновских войнах, получивший от Павла I звание генерал-лейтенанта русской армии, впоследствии — градоначальник Одессы. Граф Ланжерон оставил несколько томов мемуаров, которые полностью до сих пор не опубликованы. При этом Ланжерон запретил публиковать записки в течение нескольких десятилетий после его смерти. Часть, касающаяся событий 11 марта 1801 г. легла в основу всех реконструкций гибели Павла — именно там содержатся «интервью» с руководителями заговора, в том числе с графом Паленом. По мнению большинства исследователей (включая, например, Н. Эйдельмана), Ланжерон достоверно передаёт все данные информаторов, подчас подвергая их критическому анализу.

Следует заметить, что в ночь убийства самого Ланжерона в Петербурге не было. Однако подвергать сомнению достоверность его сообщения о рассказе Кутузова у нас нет оснований. Кстати, Кутузов, о котором здесь идет речь, — тот самый Михаил Илларионович, победитель Наполеона.

Ура! Параллельный источник!

Есть и второй источник, сообщающий о странном поведении императора в день перед убийством.  Это воспоминания известного декабриста Михаила Ивановича Муравьева-Апостола: «11 марта Павел I весь день подходил к дворцовым зеркалам и находил, что лицо его отражается в них с искривленным ртом. Придворные из этого повторяемого замечания заключали, что заведующий дворцами князь Юсупов впал в немилость. Этого же числа, вечером, Павел долго беседовал с М. И. Кутузовым. Наконец, между ними разговор зашел о смерти. «На тот свет идтить — не котомки шить», — были прощальными словами Павла I Кутузову»[7].

Издатель текста воспоминаний С.Я. Штрайх так комментирует этот фрагмент:

«Рукопись этого рассказа, хранится в собрании M. M. Зензинова, с разрешения которого рассказ напечатан в моск. газете «Утро России» от 21 декабря 1911 года. Там же переданы обстоятельства, при которых появился рассказ об убийстве Павла I, слышанный автором от проживавшего одновременно с ним (по возвращении М. И. из Сибири) в Твери К. М. Полторацкого, который в чине прапорщика был в карауле в Михайловском дворце в эту роковую ночь. Полторацкий обещал описать убийство Павла, но умер, не успев сделать это. Тогда сам М. И. Муравьев-Апостол продиктовал рассказ своей воспитаннице А. П. Сазонович, дополнив его многими подробностями, слышанными в Москве еще в 1820 г. от одного из участников убийства, полкового адьютанта Преображенского полка и плац-майора Михайловского замка Аргамакова»[8].

В год гибели Павла I создателю мемуаров, Матвею Ивановичу Муравьёву-Апостолу было семь лет. Свои воспоминания он диктовал в 1860-х годах.

Безусловно, запутанные обстоятельства, при которых появился рассказ Муравьева-Апостола, несколько снижают доверие к нему; но вот наличие параллельного источника – сообщения Кутузова в передаче Ланжерона – полностью это доверие восстанавливает, и мы смело можем констатировать: скорее всего, слова про кривое зеркало действительно Павлом были произнесены. Другой вопрос: был ли в этом мистический подтекст? Эта фраза могла быть таким же случайно брошенным замечанием, как и пожелание императора умереть там, где он родился, которое лишь со временем и лишь в контексте дальнейших событий приобрела значение пророчества. То же самое касается, кстати, и фразы: «На смерть идтить – не котомки шить».  Да и зеркало, в конце концов, действительно могло быть кривым – и такоеслучается.

«Я хороню своего отца»

Есть еще одно удивительное свидетельство, которое почему-то обходят упоминанием нынешние копипастеры. А между тем оно действительно может поставить в тупик любого скептика.

Автор свидетельства – сын Павла I, император Николай I, который, будучи уже вполне зрелым человеком, составил записки о своем детстве. Вот что он пишет: «Однажды вечером был концерт в большой столовой; мы находились у матушки; мой отец уже ушел, и мы смотрели в замочную скважину, потом поднялись к себе и принялись за обычные игры. Михаил, которому было тогда три года, играл в углу один в стороне от нас; англичанки, удивленные тем, что он не принимает участие в наших играх, обратили на это внимание и задали ему вопрос: что он делает? Он, не колеблясь, отвечал: «Я хороню своего отца»! Как ни малозначащи должны были казаться такие слова в устах ребенка, они тем не менее испугали нянек. Ему, само собою разумеется, запретили эту игру, но он тем не менее продолжал ее, заменяя слово отец — Семеновским гренадером. На следующее утро моего отца не стало. То, что я здесь говорю, есть действительный факт»[9]

Как заметил один современный исследователь, это свидетельство не поддается комментарию[10]. Действительно, как объяснить его, оставаясь на позициях скептика-материалиста?

И что в итоге?

А в итоге создается странное впечатление.  Есть несколько историй, каждая из которых, как кажется, доказывает, что Павел действительно предчувствовал свою смерть. Каждую из них, взятую отдельно, можно поставить под сомнение; но все вместе они обретают новое качество. Показания свидетелей, накапливаясь, достигают своеобразной «критической массы», и от настойчивости, с которой источники убеждают нас: «Предвидение было!», уже трудно отмахнуться.

Однако научный принцип, известный как «бритва Оккама», предлагает нам всегда искать более простое объяснение ряду феноменов. Можно ли предложить версию, объясняющую все странности в поведении Павла, оставаясь при этом обеими ногами на твердой земле? Мы хотим попытаться…

Версия

Считается, что Павел знал о готовящемся заговоре, причем не от кого-нибудь, а от самого Палена. В целом, суть интриги последнего описывают так: сначала Пален убеждает Александра Павловича присоединиться к заговору, угрожая ему расправой со стороны отца; затем Пален доносит Павлу о существовании заговора, все нити которого, однако, находятся в руках Палена. Действительно, потрясающий пример двойной игры.

Свидетельств об этой хитрой политике Палена множество. Вот некоторые из них:

Из воспоминаний М. А. Фонвизина: «Однажды Пален решился высказать великому князю все и своей неумолимой логикой доказал ему необходимость для блага России и для безопасности императорскаго семейства отстранить от престола безумнаго императора и заставить его самого подписать торжественное отречение. Чтобы еще более убедить великаго князя, Пален представил ему несомненные доказательства, что отец его подозревает и супругу свою и обоих сыновей в замыслах против его особы, и даже показал ему именное повеление Павла, в случае угрожающей ему опасности, заключить императрицу и обоих великих князей в Петропавловскую крепость. Все это поколебало наконец сыновнее чувство и совесть великаго князя, и он, обливаясь слезами, дал Палену согласие. [...]»  После этого, явившись к Павлу, Пален сообщает ему о существовании заговора и о том, что сам он – в числе заговорщиков: «Как, и ты в заговоре против меня?!»— «Да, чтобы следить за всем и, зная все, иметь возможность предупредить замыслы ваших врагов и охранять вас».

Такое присутствие духа и спокойный вид Палена совершенно успокоили Павла, и он более, нежели когда-либо, вверился врагу своему. Это происходило за неделю или за две до рокового дня и ускорило катастрофу»[11].

Очень похожая история содержится в воспоминаниях самого Палена, записанных Ланжероном. Пален абсолютно цинично и, похоже, с удовольствием говорит об искусстве, с которым он вел свою интригу[12].

Из воспоминаний В.Н. Головиной «Заговорщики собирались у князя Зубова; но, несмотря на всю таинственность, которой они облекли это дело, Император узнал, что злоумышляют против него. Он призвал Палена и спросил, почему он не доложил ему об этом. Тот дерзко поклялся, что не было ничего серьезного, что несколько молодых безумцев позволили себе вольные речи и что он образумил их, подвергнув аресту у генерал-прокурора. Он прибавил, что Его Величество может положиться на его верность, что он предупредит Императора о малейшей опасности и разрушит зло в самом его корне.

Через три дня он решил нанести решительный удар. Он пришел к двери кабинета Императора и попросил позволения говорить с ним. Он вошел в кабинет с видом, полным отчаяния, и, упав на колени, сказал:

— Я прихожу с повинной головой, Ваше Величество; Вы были правы: я только что раскрыл заговор, направленный против Вас. Я приказал арестовать виновных*; они находятся у генерал-прокурора. Но как открыть мне Вам величайшее несчастье? Ваше чувствительное сердце отца вынесет ли удар, который я принужден нанести ему? Ваши оба сына стоят во главе этого преступного заговора; у меня все доказательства в руках.

Император был смертельно поражен, его сердце разрывалось: он поверил всему. Его несчастный характер не дал ему подумать. У него были все проявления отчаяния и бешенства. Пален старался тогда успокоить его, уверял, что очень легко разрушить заговор, что он принял все необходимые меры и, чтобы устрашить виновных, достаточно его Величеству подписать бумагу, которую он принес с собой.

Несчастный Император согласился на все. Смерть была уже в его сердце. Он любил своих детей. Обвинение их было для него более тяжелым, чем муки, которые ему готовили заговорщики.

Злодей Пален торжествовал. Он пошел к Великому Князю Александру и показал ему бумагу, подписанную Императором, в которой был приказ об аресте Великих Князей Александра и Константина и заключении их в крепость. Великий Князь задрожал, возмутился и опустил голову; было решено, что акт отречения будет предложен»[13].

Есть и другие подобные свидетельства. На их исчерпывающий разбор мы не претендуем, да это и не нужно. Ведь очевидно, что мы не можем не доверять такому количеству независимых источников.

До предела натянутые нервы

Итак, Павел знает о заговоре, точнее, думает, что знает. Заговорщики знают, что он знает; он же не знает, что знают они. Павел думает, что может вести с ними хитрую игру, тогда как на самом деле играют с ним. При этом не исключено, что Александр знает, что Павел знает; сын, возможно, тоже считает себя игроком, причем его партия сложнее, ведь Павел выступает против незнающих заговорщиков, а Александр — против полузнающего императора. В реальности же, главный кукловод — Пален; он дергает за ниточки обоих игроков.

Как должен был вести себя Павел в такой ситуации? Известие о заговоре, тем более с участием сына, не могло оставить его равнодушным. Тем более, Павел, возможно, давно уже ожидал чего-то подобного, ведь неповиновение и крамола чудились ему повсюду. И вот его самые страшные опасения подтвердились. Естественно, император взволнован, нервы его на пределе. В таком состоянии люди часто слышат и чувствуют странные вещи.

Не здесь ли кроется объяснение предчувствий Павла? Например, сна об узком кафтане? Или эпизода в Летнем саду, о котором рассказывает Саблуков? Для человека в положении Павла вполне естественно видеть подобные сны, да и в снах наяву нет ничего невероятного. Элементарная психология позволяет объяснить изрядную долю легенд «павловского цикла», не прибегая к помощи мистики.

Фаталист

Однако не будем останавливаться на достигнутом. Пофантазируем еще…

Получать известие о скорой своей смерти Павлу было не в новинку. Мы помним об эпизоде, записанном баронессой Оберкирх. Из речей призрака, принявшего облик Петра I, Павел сделал один главный вывод: он умрет молодым. Так что у императора уже был большой опыт жизни под бременем знания. Как же Павел управлялся с этой ношей?

Призрак обещал Павлу две встречи: «на этом же месте, а затем еще раз». Очевидно, что вторая, последняя встреча должна была стать предвестницей ранней (и насильственной) смерти. Первая половина обещания исполнилась после установки на Сенатской площади Медного всадника; Оберкирх пишет, что при получении из Петербурга известия о возведении памятника Павел бледнеет, руки его дрожат; он искренне верит в особый смысл происходящего. Когда же Павел становится императором и приступает к постройке Михайловского замка, он приказывает установить перед новой резиденцией памятник Петру работы Карло Расстрелли. Ясно, какое значение имеет этот жест: последняя встреча, которая должна завершить жизненный путь Павла и которую он по собственной воле приблизил, сделав шаг судьбе навстречу.

Что стоит за этим поступком? Фатализм? Если да, то какой: покорный фатализм христианина, вверяющего себя Промыслу, или отчаянный фатализм обреченного? Или это, наоборот, вызов судьбе, выход к барьеру, намерение побороться? Кем здесь предстает Павел: Дон-Жуаном, протягивающем руку Каменному гостю, или Гамлетом, который «не боится предвестий», для которого «готовность — это все»?

Сложно ответить на эти вопросы. Ясно одно: Павел верит в судьбу, с которой у него давно сложились особые отношения, и со смертью своей вступает в диалог.

Это прекрасно чувствует Варвара Головина. В уже упоминавшихся мемуарах она сообщает следующее: «В вечер перед этой ужасной ночью Великий Князь ужинал у своего отца. Он сидел за столом рядом с ним. Можно себе представить их невозможное положение. Император думал, что его сын покушается на его жизнь; Великий Князь считал себя приговоренным к заключению своим отцом. Мне передавали, что во время этого зловещего ужина Великий Князь чихнул. Император повернулся к нему и с печальным и строгим видом сказал:

— Я желаю, Ваше Высочество (Monseigneur), чтобы желания Ваши исполнились».

К кому Павел обращается здесь, однозначно сказать нельзя. Возможно, его фраза адресована собственным мыслям или, скорее, самой Судьбе, которая как бы незримо присутствует за столом. Возможно, что адресат ее — только Александр, которого Павел дразнит, хотя, наверное, ранит этим прежде всего самого себя. Скорее же всего, Павел обращается к ним обоим. В любом случае, то, что делает Павел — это некое представление, спектакль. Это и диалог с Судьбой, конкретным воплощением которой выступает сын-заговорщик, и спектакль одного актера, обращенный к Александру (который, на самом деле, — актер в еще большей степени). Во всем поведении Павла присутствует странная двойственность: с одной стороны, он явно считает себя хитрецом, ловко обводящим всех вокруг пальца, этаким психологом в стиле героев Достоевского, который терзает полунамеками, играет с уже разоблачённой и обреченной жертвой. С другой стороны, для Павла все серьезно: его лицо «печально и строго», все происходящее явно исполнено в его глазах особого смысла.

Театр одного актера

То, что делает Павел, внутренне противоречиво: он пытается терзать других, но в итоге мучает себя; он пытается хитрить, но, в итоге, оказывается искренним; он серьезен, и в то же время полон иронии. Это почти юродство.

Но может ли быть так, что именно «юродство» — ключевое слово для понимания Павла? Может ли быть так, что не только для сына, но и для всех заговорщиков Павел разыгрывает представление? И может ли быть так, что представление это и исполнено практического смысла (в той степени, в какой Павел верит в свою способность быть «кукловодом» и вести против заговора встречную игру), и одновременно является мистерией, действом, адресованным высшим силам (в той степени, в какой Павел верит в их участие во всем происходящим)? Иными словами, может ли быть так, что поведение Павла — это и притворство (когда он играет для других), и искренность (когда он становится зрителем собственной игры)? Может ли Павел одновременно имитировать предчувствия и верить в реальность этих же предчувствий?

На наш взгляд, может. В этом — вся сущность этого противоречивого человека, с детства привыкшего хитрить и носить маски (при  дворе Екатерины иначе было нельзя). Павел, доживший до сорока лет в ожидании власти и все-таки дождавшийся, прошедший суровую школу придворной жизни, наверняка считал себя мастером интриги. С другой стороны, его склонность к мистицизму общеизвестна.

Все это может служить объяснением многочисленных эпизодов, обсуждавшихся выше. И «Неужели они хотят меня задушить?», и «кривое зеркало», и «на смерть идтить — не котомки шить» — все это лишь один большой спектакль, разыгрываемый Павлом. Спектакль, цельность и продуманность которого происходят оттого, что главный актер больше, чем публика, верит собственной игре.

Но все это, конечно, лишь недоказуемая гипотеза, и мы предлагаем ее воспринимать только как упражнение в остроумии.



[1] Этот вариант и сходные версии мифа можно обнаружить в поисковых системах по запросу «Инженерный замок легенды»

[2] Записки Августа Коцебу. Неизданное сочинение Августа Коцебу об императоре Павле I / Пер., примеч. А.Б. Лобанова-Ростовского // Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников. СПб., 1908. С. 315-423.

[3] Там же. С. 327

[4] Цареубийство 11 марта 1801 года. М.,  1990. С. 72

[5] Пыляев М.И. Старый Петербург. Рассказы из былой жизни столицы. СПб, 1888. С. 71

[6] Цареубийство 11 марта 1801 года. М.,  1990.  С. 151

[7] Декабрист М. И. Муравьев-Апостол. Воспоминания и письма. Петроград, 1922. С. 3

[8] Там же.

[9] Воспоминания о младенческих годах императора Николая Павловича, записанные им собственноручно. Пер. с франц. В.В. Щеглов. СПб., 1906

[10] Михайловский замок/ Сост. М. Б. Асварищ и др. СПб., 2001

[11] Цареубийство 11 марта 1801 года. М.,  1990 С. 163

[12] Там же. С. 134

[13] Тайны царского двора (из воспоминаний фрейлин). М., 1997. С. 67